IT-войны 2012: мобильные против корпоративных

А для вас уже стала привычной аббревиатура BYOD («Bring Your Own Device» или, также популярное, BYOC, включающее  Computing вместо Device)? Google находит сегодня порядка десяти миллионов страниц, ее использующих, но на русском языке таких страниц менее двух тысяч. И это весомый повод обратить внимание на зарождающуюся тенденцию! Различие в выдаче Google не удивительно, так как новая тенденция — использовать на рабочем месте личные устройства — обосновано привязана к наиболее развитым странам (иными словами — к высоким уровням дохода сотрудников). Тем не менее, и в наших широтах сотрудники, «по долгу службы» включенные в работу корпоративных IT-систем, все чаще стремятся использовать свои собственные смартфоны, планшеты и даже работать на собственных ноутбуках вместо корпоративных десктопов.

В октябре прошлого года внимание к этой тенденции привлек нашумевший отчет компании Forester Research «People Are Bringing Macs To Work — It's Time To Repeal Prohibition» («Люди приносят Apple-компьютеры на работу — пора отменять запреты). Аналитики анонсировали этот отчет как первый из серии подготавливаемых исследований об атаке корпоративного сектора «яблочными» разработками. Конечно, и конкурирующие аналитики не упускают из виду происходящее — IDC в январе обнародовало свой взгляд на тенденцию в отчете «Follow the Consumer: The Consumerization of ICT and BYOD» (Следуя за потребителем: «приватизация» ИКТ и BYOD). Под натиском «мобилизации» по данным IDC в прошлом году для корпоративных нужд продано более 80 миллионов новых смартфонов и планшетов. А вот «в чистом виде» BYOD, по мнению аналитиков IDC, будет заметнее в развивающихся странах, где тенденцию использования персональных устройств в среднем и малом бизнесе объясняют стремлением повысить его эффективность и конкурентоспособность.

И дело, как видно из той же статистики продаж, не исчерпывается только продукцией Apple. Быстрый рост популярности планшетов, в том числе и на основе конкурирующих технологий, разумеется, также вносит свою лепту в эту тенденцию. Ведь «окопавшиеся» в сумках менеджеров миллионы планшетов, практически не уступающих в «персональности» смартфонам, вполне способны конкурировать с традиционными ПК в целом ряде областей. Так что привычные корпоративные политики, подчинявшие всю IT-систему CIO и еще недавно считавшиеся незыблемой частью охраны бизнес секретов, вполне могут стать историей. «Принцип BYOD направлен на то, чтобы сделать сотрудников счастливыми, расширить их права и возможности, повысить производительность» ,— утверждает Карен Феррис (Karen Ferris) – директор Macanta Consulting.  И целый ряд компаний и экспертов уже предлагает стратегии внедрения и средства использования этой тенденции (в частности множество ссылок читатель найдет в только что упомянутой публикации). Хорошим показателем того, что усилия прилагаются в этой области немалые, можно считать тот факт, что Google успешно продает рекламу на основе соответствующих слов, и автору в процессе подготовки статьи не раз показывалась такая реклама (правда, пока только на английском).

Чтобы понять, насколько BYOC-тенденция изменяет ситуацию в корпоративных IT, достаточно вспомнить относительно недавнее прошлое. В 2005 году Кирилл Татаринов, вице-президент Microsoft, в своем интервью совершенно справедливо утверждал: «Все, что связано с работой, и все, что связано с предприятием становится все более и более контролируемым, вопросы compliance очень серьезно решаются на государственном уровне, я уверен, что и до Украины это докатится… на крупных предприятиях людям запрещают получать и принимать частную переписку на рабочий адрес… На своем примере я могу сказать, что у меня есть частный e-mail и рабочий e-mail, и я держу их совершенно раздельными, и если еще четыре года назад они у меня пересекались и шли в один общий mail, то сейчас они совершенно раздельные и никак друг с другом не связаны».

Конечно, вопросы безопасности никто не отменяет, и при включении личных устройств в работу на предприятии эти заботы остаются едва ли не главной «головной болью». Задав соответствующий поиск, читатель уже найдет массу рекомендаций по обеспечению безопасности, например, 7 положений, которые следует выполнить, приводит в своей статье в itnews Лиа Тимсон. Впрочем, известный эксперт в области IT-безопасности Джон Каллас (Jon Callas), один из соучредителей PGP Corporation, полагает, что в плане корпоративной безопасности тенденция не составляет угроз. Это обусловлено целым рядом факторов, в частности тем, что современные мобильные операционные системы — iOS, Android, Windows Phone, BlackBerry — не только изначально созданы с высокой степенью защиты, но и постоянно повышают уровень защищенности (например, их безопасности способствуют высокие темпы разработки и обновления. Новые версии выходят раз в 1-2 года в отличие от 2-5 лет для традиционных ОС). С другой стороны еще одна быстро развивающаяся технология способна объявить тенденцию BYOD даже инструментом улучшения безопасности. Речь об NFC (Near Field Communication), внедряющейся в мобильные устройства ускоренными темпами.

«Революция или эволюция»,— рассуждают аналитики еще одного агентства, на этот раз — Gartner, их суждения подхватывает IT-пресса, перечисляющая тактики и тенденции, которые уже удалось вычленить. А IDC уже предсказывает войны, которые развернутся между мобильными и облачными платформами, обращая внимание, что такие гиганты отрасли, как Microsoft, HP, SAP, RIM и даже Apple оказываются на распутье. Другими словами от обсуждения использования персональных мобильных устройств в корпоративном секторе в этом году есть все шансы перейти к обсуждению вопроса: «Какие именно технологии будут доминировать в этом процессе, и каким именно образом?»

Для Pay Space Magazine

Три тезиса об образовании

Для одного наука — возвышенная небесная богиня, 

для другого — дойная корова, обеспечивающая его маслом.

Фридрих Шиллер (1759-1805)

Завтра в украинских школах начнется новый учебный семестр, чуть позже закончат сессию и отгуляют каникулы студенты и… И «философско-каникулярные» разговоры об образовании стихнут, уступив место задачам хотя и менее глобальным, но куда более актуальным, не просто ожидающим, а требующим решения уже сегодня, и даже сейчас. От этого, тем не менее, всплывавшие в новогодних компаниях вопросы не исчезнут. А разговор об образовании — разговор непростой и небыстрый. Отложив подробности до более удачного момента, рискну почти бездоказательно сформулировать три тезиса, обуславливающих, на мой взгляд, большинство наших образовательных проблем и вопросов.

Во-первых, нельзя забывать, что вся сознательная человеческая деятельность — двойственна (и образование, быть может, лучше всего отражает эту двойственность). Человек одновременно часть общества и даже более того — часть природы, и человек в то же время — индивидуум, дистанцирующийся от окружающего его мира и, в частности, от других людей. Эта двойственность заложена глубоко на физиологическом уровне, в некотором смысле эта двойственность представлена относительной независимостью полушарий нашего мозга (если вас заинтересовал этот аспект — посмотрите старый TED-овский доклад Jill Bolte Taylor's stroke of insight). Определяемые этой двойственностью свойства образования позволяют рассматривать его с одной стороны — как общественную ценность, а с другой — как необходимый элемент успешной личности. Другими словами: и обеспечивают формирование у новых членов общества институционально-необходимых качеств (этики, морали, знаний, навыков, социализации и т.д.), и дают учащемуся (в идеале) то, что ему потребуется для преуспевания. Баланс этих задач — первая составляющая успеха образовательных институтов.

Во-вторых, образование это способ обретения учащимся способностей к эффективному труду. В обретении этих способностей заинтересованы и общество, и сам учащийся (или, на первых порах, представляющие его интересы родители/опекуны). То есть этот, второй аспект как бы ортогонален к первой составляющей, так как не раскладывается по осям личность-общество. Зато этот аспект наиболее очевидно зависим от технологического развития: умение водить автомобиль разительно отличается от навыков обхаживания лошадей (я намеренно привожу примеры, «живущие» вне современных учебных институтов, чтобы подчеркнуть широту постановки образовательных задач). На последнем примере также хорошо видны сочетания интересов личности и общества (кто из нас не возмущался водителями-недоучками!)
Именно в рамках этого аспекта разгораются и наиболее жаркие дискуссии («Модель, по которой строится университет, уже давно не соответствует потребностям общества — в первую очередь бизнеса»,— пишет Валерий Пекар И… получает более полутораста комментариев в facebook (это не считая комментариев к самой статье). А вот, например, «Репортаж с DOU Panel: Подготовка кадров для ИТ-индустрии»). Острота постановки вопросов в этой плоскости неслучайна: именно здесь сосредоточены наиболее очевидные ожидания, да и влияние таких изменений сказываются быстрее всего. Обсуждению этих вопросов необходимо, конечно, уделить отдельную публикацию. Здесь же замечу лишь основной, на мой взгляд, источник запроса на перемены.
До наступления информационной (постиндустриальной) эры внимание учащихся в светском процессе образования было сконцентрировано на изучении естественных сущностей и законов их взаимодействия. Вне зависимости от того, изучалась ли география, химия или сопромат, изучаемый объект не зависел от человеческих желаний. Несколько обособленными в этом плане выглядят юриспруденция или лингвистика, но и здесь, на самом деле, изучаемый предмет объективен настолько, насколько объективны законы общественного развития. Знание сопромата было одинаково полезным любому инженеру-механику. И польза эта не зависела от страны или принятых на предприятии внутренних стандартов. Сегодня ситуация изменилась. Знания PowerPoint или 1С-бухгалтерии необходимы и полезны не всегда, системный администратор, умеющий с завязанными глазами управлять Unix-средой, не сможет применить свои навыки в Windows-окружении. Особенно хорошо видны эти отличия в IT-отрасли (скажем, на примере языков программирования) — и не удивительно, ведь это «родина информационного общества».
Другими словами, в образовании, особенно профессиональном, все еще не осмыслен переход от ориентации учащихся на взаимодействие в процессе работы с сущностями естественными, универсальными по своим законам, к работе с объектами рукотворными, придуманными человеком. При этом не только «конструкция» этих сущностей, само их существование, законы функционирования вовсе не неизменны, а задаются вполне конкретным разработчиком, но все эти особенности еще и защищаются как интеллектуальная собственность (ИС). По-видимому, рано или поздно такое осмысление даст нам новое качество образования (подобно тому, как рядом с классическими гимназиями начала прошлого века появились «реальные училища»).

Третий тезис, также «ортогональный» к двум предыдущим, родился из столь же жаркой, сколь и вечной «застольной дискуссии»: А кому оно вообще надо это, так называемое, «хорошее образование»? Скрою возраст вопрошавшего, ибо вопрос этот существует вне возрастов, разве что задавать его в какой-то момент перестают и начинают на него отвечать :). К счастью, и ответ может быть найден каждым, кто не поленится осмыслить собственное восприятие мира.
Одним из условий активности человека в мире является существование у него некой модели мира. Людвиг фон Мизес заметил в своем фундаментальном трактате «Человеческая деятельность», что «чтобы заставить человека действовать, простого беспокойства и представления о более удовлетворительном состоянии недостаточно. Необходимо третье условие: ожидание, что целенаправленное поведение способно устранить или по крайней мере смягчить чувство беспокойства». Ожидание определенных результатов от известных воздействий — это и есть моделирование действительности. А поскольку активность человеческая весьма разнообразна, то мы вовсе не грешим против истины, утверждая, что в голове каждого из нас существует определенная Модель Мира. Модели эти весьма различны (очень интересно об этом говорит Спиральная динамика, см., например, здесь), но для разговора об образовании важнее не типизация этих моделей Спиральной динамикой, а осознание размера модели.
Собственно образование и следует рассматривать в этой, третьей плоскости, как средство развития Модели Мира, в первую очередь — увеличения ее размера, охвата моделью различных элементов мироздания. Заметим, что чем более развита модель — тем быстрее идет и дальнейшее ее развитие, тем легче в нее ложатся новые факты и тем эффективнее происходит их использование. В каком-то смысле расширение модели мира подобно совершенствованию восприятия: человек вполне может прожить без музыкального слуха, да и дальтоники обычно не считаются инвалидами, тем не менее, мы ценим и полноцветное зрение, и тонкий слух. Последним аргументом за развитие модели (по порядку, но не по значимости :) обычно служит напоминание, что развивая модель, человек обретает новые, специфичные навыки (умение учиться), позволяющие ему, при необходимости, выполнять «авральное» развитие своей Модели в соответствующих обстоятельствах (примеры использования подобных навыков можно было наблюдать в процессе слома-перестройки институциональной структуры после распада СССР).
Чем более развиты общественные институты, чем более активна жизнь гражданского общества (в каком-то смысле, чем более демократично общественное устройство),— тем выше общественная заинтересованность в развитии Модели Мира. Недаром ведь светское образование существует не во все моменты нашей Истории и не во всех слоях общества. С другой стороны, чем более развита Модель, тем более дееспособна личность (ведь мы помним, что чем больше круг предсказуемых реакций в ответ на наши действия, тем активнее деятельность). Да и старинное «предупрежден — значит, вооружен»,— говорит как раз об этом. То есть в развитии собственной модели, как никто, заинтересован сам человек. Поэтому-то наша третья плоскость «ортогональна» делению «человек-общество» (к тому же, вероятно, усложнение модели развивает оба полушария, так как вместе с совершенствованием представлений о логике устройства мира, растет и способность к восприятию его свойств). Ну а «ортогональность» к навыкам извлечения дохода обусловлена для этой постановки вопроса уже самой исходной посылкой «А зачем оно надо?».
А «какого размера» модель нужна? Правда ли, что чем больше — тем лучше? Или слова «это они заучились маненько» (с) могут быть справедливы? Скорее всего, это предмет для еще одной заметки. Вместе с вопросами о приоритетных направлениях развития Моделей и соотношении затрат на этот процесс со стороны общества и индивида. Но вот осознание того, что счастливчиков из стран «золотого миллиарда» отличает значительно больший размер Модели Мира, подталкивает к мысли, что пока идут дискуссии свою Модель лучше иметь, как в анекдоте: «и побольше, побольше» :)

Матрица нашего кризиса илио пользе математики

…пока бизнес не поймет
свою политическую роль в стране -
его будут мочить, как свиней на бойне
Комментарий в fb

Причиной появления этой заметки в равной степени были комментарий, вынесенный в эпиграф и «лайкнутый» вашим покорным слугой, и задача по математике, успешно решенная пятиклассником :) Поскольку с задачей все проще гораздо проще, чем с положением дел в стране, то начну с нее. В задаче для пятого (sic!) класса предлагается определить, можно ли заполнить матрицу размером, скажем, 3*4 (три строки, четыре столбца) числами так, чтобы сумма чисел в каждом столбце была 20, а в каждой строке — 30. Возможно, что вы не поверите, но это факт: сообразительные пятиклассники догадываются, что если сумма всех чисел, просуммированных по столбцам (20*4) не равна сумме тех же самых чисел, но по строкам (30*3), то подобрать числа не удастся.
Идея проверить: «А сойдутся ли проверочные вычисления, сделанные разными способами?»,— доступна, как видим, даже пятиклашкам. Тогда почему же так редко возникает вопрос: «А можно ли расположить существующие политические силы в нашей стране так, чтобы в результате заработала экономика (то есть, чтобы бизнес мог успешно действовать и конкурировать, как принято говорить «на мировой арене»)?»  Почему бы не прекратить искать несуществующие в природе ответы на вопросы: «Как получить парламентскую поддержку для "правильного" налогового кодекса?» или «Какими должны быть полномочия Кабмина?» До тех пор, пока сам бизнес, в основной массе своей не будет заинтересован в том, чтобы играть по одинаковым для всех правилам, до тех пор «сумма по строкам и столбцам» не сойдется.
Пока расчет на поддержку государства будет определять успешность бизнеса — не сойдется. Пока интересы бизнеса в его «хождении во власть» не в том, чтобы «выровнять» правила игры, а в том, чтобы получить преференции — не сойдется. Пока парламент будет балансировать между интересами одного, двух, десяти или даже двадцати крупных кланов, не стоит ждать добровольного отказа от протекционизма (как ни расставляй кланы в матрице). Не только не все, но скорее всего, и ни один из них не будет заинтересован отстаивать «игру по правилам». Нет причин, нет гарантий, незачем «жертвовать». Ведь пока баланс «наш», можно заработать больше, а когда будет «не наш» — ничто не защитит от потерь. Поддерживать правила имеет смысл только тогда, когда доминируют интересы сотен и тысяч, малого и среднего бизнеса — ведь тогда смена десятков-сотен участников не подталкивает к изменению правил.
Плохая новость в том, что удельный вес (в денежном исчислении) того «концентрированного» бизнеса, который содержит нынешний политикум, сегодня больше, чем всей остальной «экономики». Хорошая новость в том, что этот «концентрат» готов кормить гораздо меньше людей (даже с учетом политиков), чем ему нужно для легитимизации его интересов. Эта новость хороша прежде всего потому, что поддержка всех тех, кто не «подкуплен», обеспечивает возможность маневра. Но этим «хорошесть» не исчерпывается. Не менее важно и то, что по мере нормализации правил можно рассчитывать на рост малого и среднего бизнеса и, соответственно, его доли в экономике, то есть и экономической опоры для этой альтернативы.
Однако спонсорскими взносами дело не решить — придется лично поучаствовать, надо только прекратить чураться публичной политики, как черт ладана! И перестать использовать слово «политик» как ругательство. Вдумайтесь: ведь налоговый майдан вместо того, чтобы формировать свою партию, «решительно» дистанцировался от политики. Более того! Оценки случившегося поражают! Вполне уважаемые аналитики говорят: «это просто аспект профсоюзной деятельности». О чем речь? О подоходном налоге с работников? Ведь профсоюз — это объединение наемных работников! Нет-нет… имеется в виду «Профсоюз работодателей»… бедный Профсоюз — его наверняка колотит когнитивный диссонанс :) Хуже всего то, что эта «ошибка» подтверждает: общество, оставаясь в совковой традиции, подсознательно видит в предпринимателях наемных рабочих государства. Это плохо, это мешает пониманию того, кто и в какой степени может стать опорой политических движений.
Как только представительство в парламенте среднего и малого бизнеса станет хорошо заметным (даже не доминирующим, но значимым, хотя бы порядка четверти, а лучше трети голосов), можно рассчитывать, что заинтересованными в игре по правилам станут и другие политические силы: ведь отменить правила будет непросто! Заметьте: важно не представительство пенсионеров или инвалидов детства — экономическим устройством должны озаботиться представители бизнеса: без учета интересов тех, кто зарабатывает, интересы тех, на кого нужно потратиться всегда будут лишь предметом спекуляции. Социальные расходы, эта «сумма по столбцам», никогда «не сойдутся», если значительное множество тех, кто занят созданием доходов, не возьмут на себя ответственность за свою же нормальную жизнь — только так можно рассчитывать сбалансировать «парламентскую матрицу».

репост: Три девицы под окном…

Нет-нет, вовсе не пряли, а «поздно вечерком» обсуждали, какой классный транспорт трамвай, по сравнению с маршрутками и прочими «общественными давилками». Все обсуждение и происходило, собственно, в трамвае, тихо-мирно потряхивающем в направлении Лукьяновки (то есть окно-то и было, как раз, трамвайное :). Из-за вагонного соседства ваш покорный слуга оказался в роли вынужденного слушателя беседы трех студенток, судя по репликам, младших курсов, а то и вовсе первокурсниц. Прислушаться меня как раз и заставило упоминание трамвая, поскольку он мне мил как коренному киевлянину (Киев ведь — родина электрического трамвая!).

Прислушался и... Для начала не поверил своим ушам. Милые девушки обсуждали: «Как жалко, что трамвай остался только на левом берегу, а на правом его нет уже»,— «Ну не совсем нет»,— «не совсем, так почти совсем». Сначала я подумал, что ослышался, но обсуждение плавно перетекло к вопросу «совсем или не совсем?», и тут пошли аргументы: «Нет, «тут» — не Правый берег. Правый берег это Печерск, Крещатик, Красноармейская, а Левый — все, что от «Славутича», и дальше…». Не буду перечислять все точки зрения, а справедливости ради, отмечу только, что реплика: «просто, если на карту посмотреть, то справа — правый берег, а слева — левый» тоже присутствовала. Но окончательным аргументом не стала. Продолжился ли диспут о том, что такое «правый берег» или утих, за ненадобностью, не знаю. Девушки вышли на остановке, а я поехал дальше, пытаясь осмыслить услышанное…

Нет, Боже упаси, мне и в страшном сне не приснится, что сегодняшние первокурсницы должны ассоциировать слова «правый/левый берег» со всплывающей в моей памяти строфой из Василия Теркина:

Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда...

Нет, Боже упаси! Но не ассоциировать «Правый берег» с правым БЕРЕГОМ ДНЕПРА — это невероятно, право! Не поверил бы, если бы не своими ушами слышал! Отчего это? Не перестаем ли мы вкладывать в слова смысл, заменяя умение понимать умением нагуглить и запомнить?

Чуть больше месяца назад я отстаивал как раз противоположную позицию, защищая право «не знать». Тот спор начался с небольшого поста в ЖЖ: 

• Вы в своем уме? декабрист был такой Рылеев
• кто? декадрист? это что такое?

Должен ли сегодня молодой человек знать кто такие декабристы? Мне и сейчас кажется, что это желательно, но не обязательно. Известность движения декабристов в моем поколении сильно связана с тем, что они «разбудили Герцена» :), и, таким образом, попали в пропагандистскую обойму советской системы промывания мозгов. А система была мощная. Если уж взялась «донести в каждый дом», то не спрячешься. Например, народовольцев, которые были куда как многочисленнее, да и ближе к нам по времени, знали гораздо хуже.

Не может ли быть так, что непонимание связи выражения «Левый берег» не просто с группой районов, а еще и с географическим понятием — прямое следствие того, что незнание «что такое декаДрист» никого не смущает? Может быть, отговорка «Гугл знает все» стимулирует «отключение соображения»?. Мне уже не раз встречались люди, которые не знают как нумеруются дома на улицах (то есть даже не то, что от центра к периферии номера возрастают, а просто не знающих, что четные и нечетные номера — это на разных сторонах улицы). Если, как и все современное технологическое развитие, эта тенденция будет «двигаться» с нарастающей скоростью, то даже страшно представить, чего не будет знать завтра очередное «подрастающее поколение».

Право, очень милые были девушки, вполне грамотная и совсем не примитивная речь. Чудесный был бы повод гордиться тем, что сидишь в трамвае рядом с продвинутой современной молодежью, кабы не странное понимание «левобережья». Что бы такое придумать, чтобы стимулировать стремление к самостоятельному осмыслению окружающего мира? Может быть, стоит, совместно с каким-то поисковиком, замутить акцию: «Выбери правильное значение слова, прежде чем увидишь результат поиска»? :)))

---

Это репост моей публикации http://www.ht.ua/blog/Drawing/826.php от 03.03.2009. В обсуждении этой публикации, последовавшем сразу после ее появления, сформулировались некоторые уточнения, опубликованные мной в виде комментариев:

У меня было такое ощущение, что словосочетание "Правый берег" у девушек вообще не "распадалось" на слова, ну вроде как говоря "до свиданья" мы про "свиданье" и не думаем вовсе. то есть не воспринимало их сознание "берег" как "край суши у водной поверхности". Девушки очень симпатичные были :)  -- ничем не похожи на "Митрофанушек". Мы долго ехали, и я долго их вынуждено слушал: ведь речь легко выдает "скудность" мышления. ничего такого. но тем не менее...

Одним из главных мотивов написания этого поста был вопрос: где допустимая граница "общего незнания"? Скажем, сегодня я не стыжусь (ну почти не стыжусь ) признаться, что не знаю какого-то крылатого латинского выражения. Думаю, не так уж и давно, в начале прошлого века, для выпускника гимназии это было бы здорово стыдно. А сегодня, в общем-то, почти уже и нет.

И еще был один замечательный комментарий, автор которого любезно разрешила мне его привести здесь: 

А мне кажется, что стоит разграничить вопрос "стыдно"--"не стыдно", учитывая круг приема. Ведь нам стыдно не просто так, а перед кем-то. Если легко обсуждать , скажем, глубины "Мастера и Маргариты" с друзьями, то с булгаковедами лучше поостеречься и просто послушать. И допуски всегда относительны. В каком-то обществе зазорно не уметь отличить сумочку одной фирмы от сумочки другой. А в иной компании неприлично даже обратить внимание на такую мелочь. Здесь неважно, что "на", ценно, что "в". И, так или иначе, мы вовлечены в разные круги общения. И, ей Богу, замечательно, если удается чувствовать себя естественно во всех.

День знаний!

В суете и хлопотах подготовки к началу занятий в школах и институтах, училищах и университетах, академиях и консерваториях нам, зачастую, и в голову не приходит задуматься о том, насколько глобальным и планетарно-значимым явлением стала ШКОЛА. В другие, не столь торжественные дни (это я серьезно!), ваш покорный слуга еще вернется к целому ряду вопросов, которые в нашей школе не решены, а порой — даже не поставлены. Но в этот ДЕНЬ ЗНАНИЙ хочется сказать о другом, о значении и роли образования, значении, почти всегда недооцененном.

Совсем скоро, еще до Дня Учителя, пройдет 130-летие Людвига фон Мизеса, выдающегося философа и экономиста, кстати, нашего соотечественника (насколько можно считать соотечественником уроженца Львова 1881 года). «Человек имеет возможность действовать, потому что обладает способностью открывать причинные связи, определяющие процессы изменений и становления во Вселенной. Действие требует и предполагает категорию причинности. Действовать способен только человек, видящий мир сквозь призму причинности»,— написал Мизес в своем фундаментальном труде «Человеческая деятельность».

Когда мы говорим о Человеке, как венце природы, мы редко задумываемся над тем, что отличает нас. Но зато, когда хотим дать кому-то уничижительную оценку, то немедленно соотносим его с миром животных, подсознательно утверждая отличие Человека. Приведенная выше цитата содержит, по-видимому, наиболее значимое отличие Человека от животного мира: способность к поиску и использованию причинно-следственных связей. Осмелюсь утверждать, что именно эта способность сделала человека — Человеком. И Школа — это тот институт, который создало человечество для умножения своего отличия. Школа неизвестна животному миру, хотя фантазия Киплинга и нарисовала для нас учителя Балу, но это всего лишь украшение романтической истории. Кстати, скорее всего, именно потому и возникшее, что талант писателя стремился наделить окружение Маугли приметами истинно-человеческого общества. А коллективное обучение — это изобретение Человека.

Коль скоро роль Школы так велика, то воздадим должное Учителям! Не забудем об их роли в жизни человечества (давайте не побоимся высоких слов в этот день, который даже у людей от школы сегодня далеких, всегда окрашен школьными воспоминаниями). Счастливого вам Нового Учебного Года!

Взгляд «за море» с целью самопознания :)

Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства.
А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.
Булат Окуджава

Недавнее заявление Уоррена Баффета в эфире телеканала CNBC о готовности спасать США от дефолта досрочной (авансовой) выплатой налогов заставило вспомнить не такие уж давние времена, когда едва ли не все беды нашей страны объясняли отсутствием единства во власти. Пеняли на это как в родных краях, так и из-за океана. Кто же будет спорить: плохо, когда нет единства в команде; скверно, когда оппозиция неконструктивна. Однако где здесь лошадь, а где телега? Что из чего следует? Злыдни из-за склок или склоки из-за бед? Тогда, несколько лет назад этот вопрос как-то не возникал, а жаль — ведь из самоуважения рождено немало славных начинаний, а вот его потеря еще никому не помогала. Почему на эту мысль меня навело заявление человека занимающего сегодня третью позицию в списке самых богатых людей мира, а до кризиса возглавлявшего этот список? В первую очередь потому, что поводом для заявления Баффета послужил затянувшийся конфликт между исполнительной и законодательной властями страны, считающейся «образцом капиталистической демократии». Конфликт этот возник из-за того, что контролируемый республиканцами Конгресс отказывается повысить лимит государственного долга. Предел заимствований в 14,3 трлн. долларов был достигнут в мае и, если он не будет скорректирован до второго августа, то формально может наступить дефолт по государственным облигациям.
При том, что ключевой показатель кризисного состояния экономики — уровень безработицы — в июне вырос, вопреки всем ожиданиям, дискуссия о том «в какую сторону бежать» от кризиса вовсе не кажется случайной. Очень хорошо позиции сторон изложил в своем взгляде на американскую экономику, как обычно пессимистическом, Михаил Хазин:

«Демократы считают, что увеличение расходов бюджета, стимулирование экономики, рано или поздно запустит потребительский спрос, который, в свою очередь, вытянет и всю экономику.
…
А какая позиция у республиканцев? Они, наоборот, считают, что нужно помогать производителям, для чего нужно не только не повышать налоги, но даже их снижать, но это невозможно при таких расходах (дефицит станет слишком большим). А значит – расходы бюджета нужно сокращать, о чем они, собственно, все время и говорят. А затем – производственный сектор, в свою очередь, вытянет американскую экономику, зарплаты начнут расти, потребительские расходы вслед за ними и все будет хорошо».

Другими словами, как только экономическая ситуация «у них» тоже стала далекой от идеала, конфликты во власти приняли более чем острый характер. Вот поневоле и задумаешься: это оттого, что в экономике у нас все плохо никогда нет согласия в вопросе «что делать?» или от того, что согласия нет — в экономике .., в общем сами знаете что.
На этом можно было бы и завершить обсуждение любимого вопроса: «Что было раньше курица или яйцо?», если бы призыв Баффета не породил еще одну мыслишку… Нет, конечно это все не всерьез, когда говорят о дефолте США (хотя люди памятливые знают, что события, часто оцениваемые как дефолты, у США случались уже четыре раза). Но ведь можно и так подумать: если стране грозит дефолт, то безусловно лучше иметь долги, чем свободные деньги, ведь и то, и другое — обесценится (один из моих коллег в начале 90-х выплатил кооперативную квартиру едва ли не из очередной зарплаты, тысячекратно приумноженной инфляцией). Если вы ожидаете хоть в чем-то похожей неприятности, и карман ваш «жжет» сто гривень, то ничего нет проще, чем накупить консервов в ближайшем супермаркете, а что делать, если «в кармане» миллиарды долларов, а привычные средства их сбережения — ценные бумаги — могут быть превращены кризисом в простые бумажки?.. И мысль о подобном дефолте вдруг перестает казаться безумием… Кстати, историю дефолтов европейских стран можно посмотреть здесь.

Постиндустриальная экономика: незабытое старое

Каждому, кто хоть изредка читает украинскую публицистику наверняка не раз попадались на глаза обвинения в феодальности уклада ее экономики и/или призывы не отставать от «развитых стран», стремительно уходящих в далекое постиндустриальное далеко. Последним по времени подобным призывом стала вторая часть дилогии Валерия Пекара «Глобальний фазовий бар'єр і шанс на український стрибок». Глубокий анализ текущей ситуации и актуальных задач, выполненный ее автором, помогает осознать существующие вызовы и возможные действия. В отличие от первой части, вторая более локальна. В ней меньше внимания уделяется построению глобальной модели исторического развития. Такая «локализация», как и сосредоточенность на задачах перехода, безусловно, сделает ее весьма привлекательной для тех, кто ищет реальных точек приложения общественно-экономических моделей и хочет перемен.

Дул, как всегда, октябрь ветрами.
Рельсы по мосту вызмеив,
гонку свою продолжали трамы
уже - при социализме.

Поэтический образ певца революции прекрасен по-своему. Однако представление процесса смены общественно-экономических формаций (или процесса фазового перехода, в терминах Валерия), как чего-то одномоментного (в исторических масштабах) чревато не только погрешностью модели, но и потерей понимания многих реальных возможностей, примеров и возможных экономических зависимостей. Об одном из таких примеров, демонстрирующих отраслевую неодновременность перехода мы и поговорим.

В этой заметке я приму как данность несколько положений, которые, конечно, можно и нужно доказывать, в общем случае. Надеюсь, что читатель, в большинстве своем, уже согласен с этими положениями. У автора же все равно нет другого способа ограничить объем написанного. Впрочем, при необходимости обсуждения этих тезисов можно продолжить в других заметках ;)
Итак, примем:

• реальные экономики многоукладны. В самом что ни на есть передовом обществе сохраняются модели ренты за ресурсы, типичные для феодального уклада, а если мы присмотримся к признанным примерам рабовладельческой жизни, то найдем там элементы вполне промышленного производства;
• состязательность, борьба за признание (в обиходе часто именуемые статусом или общественным положением) присущи субъекту, а не типу общества и потому вечны. Следствием этого является такая же вечная неоднородность социума (вершины «рельефа» могут очень сильно отличаться для, скажем, синих и желтых умов в терминах спиральной динамики, или для ученых (нобелевская премия) и алкоголиков («Ты меня уважаешь?» :), но от этого «рельефность» социального устройства не исчезает, а лишь изменяет координаты оценок);
• многократный рост объемов тиражирования продукта/услуги — одно из ключевых условий повышения производительности труда в соответствующей отрасли. Росту объемов объективно препятствует вышеупомянутое стремление субъектов к сохранению отличий (социального рельефа) и это препятствие статистически объективно, несмотря на субъективный характер его проявления в каждом конкретном случае.

Мне уже приходилось высказывать мысль о том, что подход к анализу смены общественно-экономических формаций, предложенный Валерием в первой части дилогии, удобен как любая декомпозиция, поскольку позволяет анализировать элементы процесса, а не всю систему в целом. Однако платой за декомпозицию всегда служит «затенение» целостного восприятия, собственно исторической последовательности происходящего, подобно тому, как спектральный анализ, упрощая оценку искажений сигнала при его прохождении по цепям, делает неочевидным результат в естественной для нас временной «развертке». Не отрицая удобства анализа отдельных спиралей-составляющих перехода, зададимся вопросом: «А как же происходит/происходил процесс смены формаций с точки зрения «живого» наблюдателя?» Вопрос не нов, и ответы можно найти в самых неожиданных местах.

И был глубокий эконом,
То есть, умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

Многоукладность, как видим, нашла отражение даже в классической поэзии :). Молодой, более прогрессивный герой вполне сосуществует с ведущим свои дела по старинке отцом. Вот, собственно, и вся премудрость. Найденные возможности «новой экономики» прорастают, по замечательному выражению Валерия же, «как трава сквозь старый асфальт». В статье этот процесс представлен лишь в одной из спиралей, но при анализе событий, упорядоченных по оси времени, без выделения отдельных составляющих, процесс совершенно аналогичен. Новые, найденные реальными предпринимателями возможности прорастают и множатся. Поскольку этими возможностями пользуются наиболее активные граждане страны, то и в других аспектах общественной деятельности их активность высока. Как следствие, критическая масса новых экономических отношений возникнет и приведет к реформам гораздо раньше, чем количество участников новых отношений составит большинство в обществе. От того, в какой степени реформы, изменения в общественном договоре поддерживают новые экономические механизмы и/или подавляют старые, и зависит, в конечном итоге, к какому из типов общественно-экономических формаций мы отнесем экономику в целом.
Конечно, чтобы определить упомянутую выше новизну экономических отношений, нам следует сформировать критерии отличия. Уже ставшие историей, предшествующие смены общественно-экономических формаций позволяют выделить такой комплекс примет:

• развитие средств и предметов труда позволяет столь радикально повысить производительность труда, что разрушает сложившийся «рельеф признания»: набор потребностей, который обеспечивал неравенство, теперь легко достижим (с одной стороны — удовлетворение комплекса этих потребностей перестает быть признаком лидерства, с другой — предложением этого набора никого не осчастливишь, он уже общедоступен и оттого утратил ценность. В последнем утверждении уместно сослаться на принятые в Австрийской экономической школе принципы определения ценности);
• для формирования «рельефа признания» в новых условиях найден и применяется другой, более изощренный механизм принуждения;
• работа нового механизма принуждения обеспечивается новым соглашением об общественных ценностях, в каком-то смысле — пересмотренным общественным договором.

На примере перехода к капиталистической (промышленной) ОЭФ видим: рост производительности труда высвободил бывших крестьян и вовлек их в качестве промышленных рабочих в производство теперь уже на основе экономического принуждения. Собственность на средства производства получила статус священной коровы: неприкосновенной «частной собственности». Дальнейший рост производительности труда в XX веке высвобождает промышленных рабочих, которых теперь будут называть менеджерами, и занимать их в постиндустриальном производстве. Этот новый вид производства ваш покорный слуга называет производством стоимости обращения (можно выделить два вида труда в процессе производства стоимости обращения: подробнее см. в «Политэкономии постиндустриального общества»). Новый тип общественных ценностей теперь называется Торговые Марки и Интеллектуальная Собственность (ТМиИС) и считается такой же священной коровой. Обладатели прав на ТМиИС теперь оказываются на «вершинах рельефа», так как стоимость продуктов/услуг зависит от наличия этих качеств едва ли не больше, чем от их содержания/функциональности. Эта стоимость сформирована в сознании потребителей, поэтому мы можем говорить об информационном характере принуждения.
До сих пор, разбирая примеры, автор сознательно уклонялся от отраслевых характеристик, хотя читатель, наверняка, типичные отраслевые признаки «подставил в уме». Это неслучайное уклонение — в отраслевом, как и в геополитическом аспекте нет оснований полагать, что все должны быть в едином строю. Как разные страны могут в разные моменты истории набирать «критическую массу» новых предпринимателей, так и отрасли могут идти не в ногу. Для нас привычно считать локомотивом перехода к постиндустриальной экономике информационно-коммуникационную отрасль (ИКТ или, чаще, IT). Автор, как выросший в этой отрасли субъект, конечно рад этому :). И, хотя далеко не является апологетом закона, запрещающего читать вслух детские книжки :(, тем не менее не может не отметить, что именно эта отрасль стала инициатором коренного пересмотра общественного договора, на сегодня наиболее ярко выразившегося в появлении Digital Millennium Copyright Act (Закон о защите авторских прав в цифровую эпоху).
Что же такого замечательного привнесли IT? За что им эта слава? Обсуждение этого вопроса заслуживает, конечно, отдельной публикации. Но задача этой статьи в другом, и мы лишь обозначим причины «величия IT» :). В рамках предложенных этой отраслью предметов и средств труда обеспечивается разрешение противоречия между тиражируемостью продукта/сервиса и его неповторимостью. Фабы стоимостью в миллиарды долларов никогда не позволили бы сделать производство дешевым, если бы не сногсшибательная серийность их продукции. Пока серийность ограничивалась, например, спросом на конкретную модель «радиоприемника на четырех лампах», ничего подобного не наблюдалось. Возможность эффективной работы над созданием стоимости обращения в продуктах/сервисах, построенных на базе IT, обеспечивается программируемостью их свойств (не путать с программированием, как технологией). Есть много интересных аспектов развития постиндустриальных элементов под влиянием IT. Например, процессы индивидуализации публикаций (в блогосфере) в сравнении с многотиражными СМИ (при «блогофикации» теряется диапазон рельефа, но зато увеличивается его охват). Но оставим их на будущее :), задача этой работы, в первую очередь, показать отраслевую неоднородность перехода к постиндустриальным отношениям.

А не знакомы ли нам в истории другие столь же резкие скачки производительности труда? Мне не приходит на ум лучшего образа, чем в старом советском фильме «Светлый путь» (1940 год), где Любовь Орлова, а точнее ее героиня — Таня, обслуживает 150 ткацких станков. В области производства тканей прогресс огромен. Причем прорыв произошел весьма давно: на границе XVIII и XIX веков. Ткацкий станок совершил революцию, разительно снизив стоимость производства тканей. А изобретение Жозефом Мари Жаккаром в 1790-1808 гг. самодействующего ткацкого стана сделало ткани настолько разнообразными, что напрочь лишило каких-либо шансов на успешный бизнес ручные промыслы в этой области (считается, что это изобретение стало одной из причин восстания лионских ткачей). Стан управлялся перфокартами настолько гибко, что в 1838 году был выткан автопортрет Жаккара (для этого потребовалось 24000 карт). «Информатизацию отрасли» :), таким образом, обеспечила перфокарта Жаккара (в Большом энциклопедическом словаре Брокгауза Ф.А., Ефрона И.А. она называлась «кусок картона с дырочками»). Другими словами это изобретение сделало на заре XIX века то, что компьютер сделал две сотни лет спустя с машинописными бюро, с отделами вычислителей, вооруженных арифмометрами и многими другими профессиями. Нас сейчас, однако, интересует не его влияние на эволюцию профессий, а изменение в отрасли, подвергшейся внедрению информационных технологий, не побоимся этих слов.
Вдумаемся в то, что дало легкой промышленности изобретение Жаккара. Практически без переоснащения производства, простой заменой перфокарт, производится смена модели. Недаром во Франции количество станков достаточно быстро достигает десятка тысяч. До станков с ЧПУ, которые принесут нечто подобное в другие отрасли, еще сто пятьдесят лет. А ткачи уже готовы развивать супермассовое производство мгновенно переключающееся с одного вида продукции на другой, обеспечивая таким образом низкие издержки и высочайшую производительность труда. Попутно обратим внимание, что Наполеон I наградил Жаккара не только пенсией в 3000 франков, но и правом взимания премии в 50 франков с каждого действующего во Франции стана его конструкции (трудно придумать лучший аналог защиты ТМиИС!)
То есть, в отрасли давным-давно сложилась обстановка, подобная куда более поздним переменам у коллег. Еще один шаг – изобретение швейных машинок в первой трети XIX века, и судьба отрасли была предрешена. С такой производительностью труда «обшить» все платежеспособное население планеты с точки зрения «функциональности» одежды (и наготу прикрыть, и от холода не страдать) стало делом вполне реальным. И если бы одежда служила до естественного изнашивания, то не быть бы отрасли сколь-нибудь заметным экономическим явлением — исчезла бы она, растворившись в смежниках, сохранилась бы лишь в ностальгических воспоминания, подобно часовщикам или фонарщикам.
Но судьбою было предрешено иное (строго говоря, скорее всего в роли судьбы выступили сами субъекты отрасли имевшие, с одной стороны, заметное влияние на власть уже в силу того места, которое отрасль занимала до ее информатизации, а с другой стороны недостаточно многочисленный, все же, состав, чтобы навязать перемены всей экономике. Принцип перфокарт Жаккара мог использоваться в других отраслях, но они не были готовы. Кстати, в обувной промышленности нечто подобное перфокарте совершил станок Бланшара (Blanchard), обеспечивший в 1830-1850 гг. не только бурное развитие отрасли, но и переход в массовом использовании от прямых обувных стандартов к право/левым парам).
Отрасль, столкнувшаяся с вызовом скачка производительности труда, ответила на него так, как только и могла ответить, чтобы сохраниться в экономически-значимом виде. Усилив информационное давление на потребителя, передовики отрасли добились того, что стоимость их продуктов все меньше определяется функциональностью (сроком носки, универсальностью и т.п.), и все больше зависит от представлений, сформированных «в головах». Роль ТМ усилена еще до образования Союза по охране промышленной собственности в рамках Парижской конвенции в марте 1883 года. Постепенно значимость ТМ выросла до уровня, когда выбор ее прямо диктуется местом потребителя в «социальном рельефе». Мода становится предметом описания в периодике (см., например, Отечественные записки, 1840. – Т. 9.), формируются обслуживающие отрасль эксперты, события, информационные поводы и т.д.
Сегодня есть все основания считать, что отрасль пользуется вполне завершенными постиндустриальными экономическими механизмами. Указание на контрафактность товара автоматически означает падение его стоимости в глазах потребителя вне зависимости от его функциональных характеристик, что можно считать верным признаком успешного утверждения нового общественного договора. Построена инфраструктура экспертов и медиа, обеспечивающих соответствующее информационное пространство отрасли. Трудно найти социальный рельеф с большим диапазоном, чем в области дизайна одежды. Учитывая относительно солидный возраст отраслевых ресурсов, их анализ может быть весьма полезным для оценки закономерностей процесса перехода к постиндустриальному устройству.
Совершенно особый интерес представляет, конечно, феномен «построения постиндустриализма в отдельно взятой отрасли» :). Но букофф уже много, потому отложим этот анализ на будущее.